Водяной знак

  сайт о защищенной продукции

Поиск


    

<расширенный поиск>  

Разделы сайта




Золотой червонец


Rambler's Top100







 

№ 1-2 (21-22) январь-февраль 2005

 
 

 Культ наличности 

 

 

 

 


МЕНЯ НАЗЫВАЮТ

"Старый сплетник" Александр Белинский гордится своей антиэлитарностью

Пять лет назад, когда подводились итоги уходящего столетия, лучшим российским актером XX века был признан Юрий Никулин. Потом, естественно, масштаб "самых-самых" сузился до года: лучшим артистом 2001-го газеты объявили Олега Меньшикова, дальше побеждали Александр Балуев, Олег Миронов. В 2004 году чаще других называлось имя Богдана Ступки… За комментарием мы обратились к режиссеру Александру Белинскому. Наверняка ведущий телепередачи "Рассказы старого сплетника", поставивший более полутораста спектаклей, фильмов, программ, где были заняты главные театральные силы двух столиц, должен быть в курсе: кто кого лучше?

Попытки определить чемпиона идут от невежества. Нету лучшего артиста. Обожествляемая мною Уланова вовсе не является самой гениальной балериной всех времен и народов, потому что есть Карсавина, есть Плисецкая. Ужасно не люблю, когда искусство превращают в спорт. Юра Никулин никогда не позволял называть себя актером, несмотря на то что великолепно сыграл в "Когда деревья были большими" или в "Ко мне, Мухтар!". Он был превосходной личностью, человеком редкой доброты. Редкого, уникального ума - и замечательным клоуном, причем не самым лучшим. Сам Юра таким считал Карандаша. Или, например, мы оба обожали Костю Мухина, вместе ездили на Костины похороны.

- А я не знаю такого.

- Костя Мухин - это гениальный петербургский клоун, который работал в маске Чаплина. Он умер в Ташкенте, в полной нищете. Только энергия и могущество Юры Никулина помогли ему прописаться у одной из сестер (тогда было трудно с пропиской). Позже благодаря этим же Юриным качествам нам удалось его достойно похоронить.

- Верите в такую закономерность: чем ярче художник, тем более неустроен, неприкаян, тем меньше ему светит признание?

- Совершенно неправильно, никакой связи тут нет. Другое дело - гений художника закаляется в борьбе, как это было с Ван Гогом, с Пушкиным. Благополучно проживший свою жизнь Лев Николаевич Толстой вовсе не перестал быть гением.

- Но под старость, говорят, превратился в страшного зануду. А вы, Александр Аркадьевич, создавая книги и телепередачи, посвященные выдающимся людям прошлого, поневоле сравнивая день сегодняшний с днем нынешним, - так вот не боитесь ли вы от всех этих грустных сравнений превратиться в старого брюзгу?

- Не боюсь - уже превратился. Потому и отбираю для своих передач только тех героев, о которых могу говорить хорошо. Да, многое из того, что я сейчас вижу, дает мне массу оснований стать брюзгой. Ну и закон возраста сказывается, как ни крути.

- Вы не одергиваете себя: "Саша, прекрати, ты не прав"?

- Я говорю: "Саша, ты прав, но это, Саша, недоступно твоему пониманию".

- Что - "это"?

- Я не люблю авангарда, авангардистских пьес с темной, запутанной философией. Не люблю ни Ионеско, ни Беккета, но они от этого ничего не теряют. (Так же как ничего не теряет Флобер, оттого что я его не люблю.) На дух не выношу авангардную режиссуру - режиссуру чердаков и подвалов.

- Но чердаки и подвалы, как правило, пронизаны студийностью. Той самой, без которой невозможно новое театральное дело.

- Та студийность - студийность Станиславского и Вахтангова - базировалась прежде всего на высокой профессиональной основе. Создателей "Сверчка на печи" не занимала идея эпатажа. Но когда, скажем, Дитятковский (я к нему очень хорошо отношусь) ставил "Мрамор" Бродского, он явно рассчитывал произвести впечатление на элиту. А я элиту не люблю.

- Меж тем как сами к ней принадлежите - входите в обойму интеллектуальных отцов города Петербурга.

- Я вхожу в обойму, потому что много и честно тружусь. Я считаюсь коммерческим, кассовым режиссером, и высокопоставленные тусовки не приглашают меня на Запад ставить спектакли, хотя я лауреат семнадцати западных спектаклей. Такое приглашение придет Андрону Кончаловскому, Гергиеву, только не мне. Даже мой сын, которого я люблю больше всего на Земле, никогда не предложит своему отцу поставить что-нибудь такое-этакое. Если ему понадобится сделать постановку на Западе, он позовет Додина, того же Дитятковского - элиту. А я антиэлитарен. "Режиссер для черни" - такая у меня кличка.

- Сколько в вашем признании обиды и сколько - гордыни?

- Сплошная гордыня, ни капли обиды - клянусь памятью моей покойной жены. Дело в том, что я люблю Элика Рязанова, выдающегося режиссера Гию Данелия, изумительного Отара Иоселиани значительно больше, чем Тарковского, Эйзенштейна и - не падайте в обморок - Феллини. Мне эти ближе. У Феллини совершенно гениальные "Ночи Кабирии" и "Дорога", но уже "Джульетту и духи" смотреть невозможно.

- А "Амаркорд"?

- Это простая, ясная, чудная картина. Абсолютно демократичная. А "Восемь с половиной" я наполовину не понял, - то есть понял на четыре с четвертью.

- Пастернак тоже сложен, простите.

- Какой? Борис Леонидыч?!! Да перестаньте, это гений - чистокровный гений XX века. Просто для того, чтобы понять Пастернака, надо до него дорасти. Его стихи прозрачны, в них нет химии. Вот кто, возможно, первый поэт нашего столетия. Почти равен ему Маяковский, но Маяковский рано умер.

- Вы сейчас читаете новые книги или в основном перечитываете?

- И то и другое. Невероятно много читаю, невероятно много перечитываю. Моя норма - 100?120 страниц в день. Я с детства не могу без этого, как без еды.

- А давние-давние друзья у вас остались?

- Есть, в общем, но совсем мало. Вот это - самые большие потери. Кто-то уехал и потерялся в мутных волнах эмиграции. А кому-то, как Юрскому, я стал неинтересен.

- Можете развить эту мысль?

- Не могу, спросите у него, пусть он расскажет.

- Почему вы думаете, что неинтересны Юрскому?

- Я не думаю, а знаю. Он не звонит, когда бывает в Петербурге. Я не вхожу в круг его общения.

- А раньше была дружба?

- Да, очень большая.

- И вот на это у вас обида есть.

- Огромная.

- Ну так жизнь развела…

- Вы меня хотите уговорить или спрашиваете, обижен ли я? Да, обижен. Есть ли у меня обвинения? Нет, никаких. И нет друзей, подобных Зине Шарко - самой близкой моей подруге, с которой мы не здороваемся уже тридцать лет.

- Об этом можно писать?

- Конечно! Как и обо всем, что я говорю.

- Так почему вы тридцать лет не здороваетесь с Шарко?

- Я ее обидел, а она не простила.
- В своей книге "Записки старого сплетника" вы предельно откровенны…

- Я и сейчас откровенен.

- Ну нет, вы так холодно смотрите, что из вас страшно вытягивать слова.

- Чего вы боитесь? Задавайте конкретные вопросы.

- Задаю: чем вы обидели Зинаиду Шарко?

- Этого я не могу рассказать. Если вам интересно, по какой дружбе я тоскую, можете напечатать: по дружбе с Зиной Шарко. Все.

Понимаю, вам хочется поговорить о жизни, а я это не очень люблю. Категорически не гожусь для разговоров вокруг да около: Александр Аркадьевич, а как вы смотрите на то, какая сегодня погода? Не кажется ли вам, что нынешняя философия так же далека от философии Ницше, как рубль от доллара?.. Здесь я теряю все свое красноречие. Загляните в мою книжку - там почти нет эпитетов, метафор, я их не люблю.

- До недавних пор вы возглавляли Театр музыкальной комедии. После работы с профессионалами мирового уровня - Симоновым, Луспекаевым, Михалковым или Фрейндлих - вам там не показалось… пресновато, что ли?

- Я от этого очень страдал. Но и в Музкомедии работают люди, с которыми интересно. Есть актеры высокой квалификации, есть низкой - как во всех театрах, хороших-то театров нет. Репертуарный театр умирает, это ясно всем. На Западе он уже умер. Права моя милая Леночка Софонова, когда пишет, что надо целиком переходить на антрепризу, - куда денешься?

- Уж вам-то хорошо известно, что гибель театра предвещают так же регулярно, как конец света. А театр умирает-умирает - и возрождается.

- При всей моей ненависти к Марксу, в один его постулат я верю: "Общественное бытие определяет общественное сознание". И даже вам, такой молодой, не дожить до возрождения театра как такового.

- Полностью разделяю вашу мысль насчет моей молодости. Но вместо комплиментов лучше бы объяснили поконкретнее, что вы имеете в виду под общественным бытием?

- Бытие - это когда все определяют деньги. Бытие - когда наступает полная тоскливая бездуховность, переходящая в безнравственность.

- А не вас ли часом, веселого и светского, я видела на этом самом празднике общественного бытия? Вы кого-то чем-то награждали по телевизору.

- Я же академик Российского телевидения. Вручал эту гадость - "Тэфи".

- Ну вот!

- На самом деле "Тэфи" не гадость. Там собрались интеллигентные, умные люди. Просто у нас все искусство превратилось в огромное казино. Я считаю, "Золотая маска" - это безнравственно. И "Триумф" - безнравствен. Что же, Михаил Чехов уехал в Америку, потому что не получил "Триумфа"? Станиславский умер, оставшись без "Золотой маски"?..

- Дальше говорите.

- А что дальше? Я все сказал. "…Приз в студию!" - кричит Леня Якубович. И люди, еле сводящие концы с концами, видят, как въезжает вертолет, которым награждают маленькую девочку за то, что между буквами "пу-кин" она поставила букву "ша", и у нее получилось "Пушкин"… Эльдар Рязанов чудно предложил: давать "Тэфи" за первого пошляка среди ведущих, за самую безнравственную передачу.

- А ваша передача (без подхалимажа) мне очень нравится. Она умная, добрая, интересная. Жаль, что "Рассказы старого сплетника" идут на "Культуре", где небольшая аудитория.

- Что вы предлагаете?

- Переходите на центральные каналы.

- Пожалуйста, созвонимся - я соглашусь.

- Не было предложений?

- И не будет. Мне 77 лет. Им так же трудно со мной, как вам сегодня.

Елена Евграфова

 


 

 

Последние новости


<все новости>  

Мероприятия

 

© 2003-2019 "Водяной знак". При использовании материалов ссылка на "Водяной знак" обязательна.
Адрес редакции: Россия, 190020, Санкт-Петербург, Старо-Петергофский пр., д. 43/45, лит. Б, пом. 4Н;
тел.: (812) 325-20-99, 325-35-23; e-mail: info@vodyanoyznak.ru
Политика в отношении обработки персональных данных